Легенда о Caá Yarî

Легенда, как её рассказывают в кругу

Давным-давно, когда у леса ещё не было имени, а границ не существовало вовсе, когда река сама выбирала, куда ей течь, одно племя гуарани решило отправиться в путь. Дичи стало меньше, поля больше не давали урожая, и старейшины прочли в знаках неба: пора искать земли, где всего вдоволь. Они собрали то немногое, что у них было: бамбуковые корзины, гамаки, семена кукурузы и маниоки, которые хранились в тыквах-горлянках.

Среди них жил старик, который когда-то был лучшим охотником и лучшим рассказчиком в селении. Но ноги уже не поспевали за шагом похода. Накануне ухода он позвал вождя и попросил разрешения остаться. Он не хотел быть обузой в таком долгом пути и предпочитал дожить свои дни на берегу реки, которую знал с детства, слушая ветер в араукариях.

Его дочь Yarî была молода. У неё были внимательные глаза человека, который всё замечает, и смех, от которого в доме становилось светло. Она могла уйти вместе с племенем: были и те, кто просил её руки, и за холмами её ждало будущее. Но оставить отца она не согласилась. Осталась. Построила маленький соломенный дом на поляне, куда утро приходило первым, посадила кукурузу и маниоку, научилась ловить рыбу с камней и узнавать каждую птицу по голосу.

Дни тянулись медленно, как тянутся дни у тех, кто один. Но однажды под вечер, в мелкий дождь, когда в дверь входил запах мокрой земли, на краю поляны появился путник. Он пришёл пешком, издалека, в потрёпанной одежде, с ногами, израненными камнями дороги. Голод многих дней читался на его лице, усталость лежала на плечах.

Старик и Yarî не стали спрашивать, кто он и откуда. Они усадили его на лучшее место у огня, дали свежей родниковой воды, последний кусок дичи, который берегли на зиму, и сухой угол для сна. Yarî испекла маниоку, старик рассказывал истории, пока огонь не превратился в угли, и путник уснул так, как не спал уже давно. Принять гостя от души было единственным богатством этого дома, и они отдали его целиком.

На рассвете, когда над рекой ещё стоял туман, путник поднялся другим. Потрёпанная одежда сияла, словно светилась изнутри, а голос наполнял поляну, не становясь громче. Это был Tupã, создатель. Он ходил по земле переодетым, чтобы узнать, что у людей на сердце. Тех, кто закрывает дверь, он обходит стороной. Тем, кто открывает, оставляет подарок.

Tupã повёл обоих к краю леса и показал на куст с блестящими зелёными листьями со слегка зубчатыми краями, который рос там сам, никем не посаженный. Это была ka'a. Tupã научил собирать только зрелые ветки и в тот срок, который подсказывает растение. Научил быстро проводить листья над огнём, чтобы жар закрепил зелёный цвет и аромат. Научил сушить их, толочь в тонкий порошок и с почтением заваривать горячей водой в калабасе, чтобы пить через бамбуковую трубочку. И сказал: «Это напиток дружбы. Кто угощает, тот получает. Кто принимает, тот свой. Он будет рядом в часы одиночества и станет знаком радушной встречи для каждого, кто придёт.»

Tupã дал Yarî поручение и новое имя. Отныне она будет Caá Yarî, хозяйкой йерба мате и вечной хранительницей ka'a, — чтобы растение никогда не переводилось в лесу и никто не обращался с ним без уважения. Старые сборщики йерба мате рассказывают, что она и сейчас ходит по зарослям на рассвете, когда между араукариями поднимается туман: идёт рядом с теми, кто уважает срок, который подсказывает растение, а тех, кто собирает из жадности, сбивает с пути.

Так у йерба мате появилось правило, которое прошло сквозь века и границы: в одиночку не пьют. Калабас переходит из рук в руки и всегда возвращается к тому, кто наливает. Термос обходит круг. Стакан со льдом достаётся тому, кто только что пришёл. Зелёный порошок пенится в пиале, прежде чем его подадут. В каждом из этих жестов, сами того не замечая, мы повторяем сцену на поляне: кто-то приходит усталым, кто-то открывает дверь, и первым делом гостя угощают йерба мате.

Поэтому, когда вы протягиваете кому-то калабас, чашку или стакан, вы говорите то же, что старик и Yarî сказали путнику без слов: вам здесь рады, вы среди своих.